Мой Ангел, мы не ангелы…

Ниже публикуются стихи из второй книги стихов (СПб., «Инсайт», 2009, предисловие Г.Горбовского).

Важно: не путать меня, как поэта, с неким москвичом, пишущим по именем «Виктор Тен». У нас отчества разные и совершенно разные стихи. Лично я терпеть не могу стихотворчество в стиле «последовательно излагаю», это, на мой взгляд, антипоэзия, рифмованная проза. А проза и поэзия — это две противоположности.

ЗВОНАРЬ
Когда в кромешной тьме звонарь
Ступает лестницей убогой,
Не светоч для него фонарь.
С тупым усердьем ставя ноги,

Как тяжелы его шаги,
Звонарь не слышит: славя Бога,
оглох. Темна его дорога.
Той лестницы крутой круги

Преодолев, едва не умер.
Пал ниц, — загадочен, нелеп…
Он видел Бога — и ослеп.
Он знал его — и обезумел.

Затишье, мрак и вот, — динь-дон!..-
Собой веревье тронул он…

Разбудит все мои печали
Судьбой обиженный урод,
Который и во мне живет,
А вы душой его назвали.

 

ВОКЗАЛ
Не похвалюсь, как жил,
И не всплакну из-за…
Земной любви вокзал
Пристанищем мне был
Каким уж Бог ссудил…
О долго я не знал,
Чей голос говорил,
Что поезд опоздал?
И сколько было их, —
Визжащих тормозами,
Заполненных, пустых,
Стучащих «Едем с нами!»
Но ведь езда – покой,
И лишь вокзал – дорога…
Не пуст мой путь земной
От Бога до порога.

…Здесь убивают время,
Зато как вечен миг!
Не спрашивайте имя
В ряду других улик.
Я был любовник пылкий
На целый миг… Еще
Упавшему в опилки
Я подставлял плечо.
Бездельничал. Бродил
По залам. Лез в бутылки…
Под сердцем ключ забил
Холодный… Что ж, в курилке

Я спичку попрошу
Приму ее как розу…
Мне с вами хорошо.
Пускай уходит поезд.

 

ДВОЕ В ДОМЕ
Задымил костер заката тьмой,
но от этого сильней стыть.
Повязала мать
платок льняной,
стала тесто у окна месить

Напевая песенку о том,
как сманили Галю казаки…
Обманули, увезли…
“Потом
надо будет подмесить муки.”

Мама часто говорит с собой.
Двадцать лет уже она вдова.
Я — покамест — лишь
молчу с тобой
диалог заочный года два

 

***
Я бы Август, я б Аврелий
Был бы, будь я император…
Но зачем меня с купели
Запрягли собою править?

Не цыганил я у Бога.
Он со мной не слишком ласков.
А теперь молю убого:
— Бог, подай мне малость: царство!

Не для спеси и наживы
Мне застенки и гориллы,
Чудаки и кровопийцы, —
От себя хочу забыться!

От души, где две столицы
Позолоту делят с гроба,
Где последний день провинций
Просится под кисть Брюллова

А на царстве — тьма отдушин.
Власть имущий не страдает:
На мандат меняет душу
И беды потом не знает.

 

ПОСЛЕ ЗВОНКА
Найти «врага» – и будет легче…
Но лишь народ, как тема, вечен.

А он один себе виновен:
что для диктаторов удобен,
что безрассуден, ибо пот
превыше крови, а живот
повыше серых клеток ставит,
что умных равнодушьем давит,
что лишь тогда бывает вместе,
когда сбивается для мести!..

И я с величием клопа
свиреп бываю, как толпа.

…И дольше века, как бездомен
Дух Божий в пасынках своих
Где плавится металл без домен,
там разливают на двоих,
поскольку третий уж покоен!..
И я среды такой достоин.

С утра зарекся пить — и пил!
И вот Ахматов позвонил…

 

ТЮРЬМА И СУМА
“Благодарю тебя, Господи,
что не создал меня женщиной…”
                                             молитва

Ты, казначей, говоришь в ответ
что в казне ни полушки нет;
что кредиторы — весь белый свет;
что ты отслужил свою службу мне.
Ты, коннетабль, твердишь о том,
что неприятель стоит под окном;
что — гвардеец последний мой,-
ты не забудешь свой долг святой.
Ты первый министр, мой верный гном.
Смущеньем горишь, говоришь тяжело.
Мол, пораженье, безденежье — что…
Весь мир недоволен таким королем.
Ты, королева, как я бедна.
Нами проиграна эта война.
Ты тоже узнаешь, как холодна
сталь и к тому же как голодна…
…Сердце, Силы, Рассудок — мужчины.
Женственна вечно София-душа.
Чем больше мужского в тебе, тем дышать
будешь нежней — то ее энзимы.
Если б не это — не знать бы кручины.
Вечность и женственность — вот две причины
боли и счастья и гильотины.
И, вопреки ежедневной еврея
молитве, я думаю, медленно бреясь,
чтобы топор не застрял в бороде:
«Может быть, там все иначе, а здесь
не зарекайся в тюрьме от сумы,-
женщины все мы. Женщины мы».

 

В РАЮ
Русский рай –
полуостров Крым…
Не зря он с абсурдным словом “рым”
рифмуется,
сваривая медные трубы.

В сваре той
в соленые губы
поцелуй…
мимо счастья стон…
на песке мимолетный сон
ничком…

И — нырком погружаясь в залив:
“Что делать с тем, что
слишком
жизнь длинна для вечной любви?”

 

В ОЖИДАНИИ ПЕРВОЦВЕТА
Рельефы темной стороны,
ночной страны, где стыть и голод,
цветы из инея, — чьи сны?
чьи слезы вы? В ответ лишь холод.

Но знаю — в вас благая весть
о той гармонии, где вместе
спираль и плоскость,
круг и крест
и одинокий гений, — пестик.

Рассвет. Потека пыльный след.
Томясь, взыскуя: что погода?!..-
Мы приближаем время года
когда появится на свет

весенней влагой проявленный,
такой, что уж сомнений нет,
немой, наивный, удивленный,
Природа, твой автопортрет!

 

***
Среди озер тоски ни зги,
Ни дна, ни сна не видя,
Я, как разлюбленный Мизгирь,
Старался ненавидеть

Но только грусть меня брала
Тяжелой пятернею
Чужого счастья купола
Раскалывала мною

Была такая полоса
Длиной почти в полжизни
Но находил мои глаза
И вглядывался ближний

Чтоб был несчастлив я? Так нет
Но ведь не в этом дело.
Был дом, а сердцу было лет
Сколько душа хотела.

Был человек, что мною жил,
Любил и к счастью звал.
Но Бог, который не любил,
Сильней смотрел в глаза.

 

ПОЛОТНЯНЫЙ ЗАВОД
Полотняный Завод… Тускл старый шифер
на скелетах крыш. От сползания вниз
не спасают взгляды. Но истертый грифель
любви чертит новые сонмы изб.

Полотняный Завод… Черн как камень Каабы,
как бы вышедший из небытия,
впрочем, — почему «как бы»? –
такой же реальный, как ты и я,

предстоящий пред Богом до солнца:
«Господи, невиновна она!» —
призрак великого окторонца
в саване из гончаровского полотна.

 

***
Душе легко грустить,
пока не одинока,
элегией расти
в прекрасное далеко.

Где даже Враг стихам
морозит крепкий наст,
а Бог не всем грехам,
но отпущенье даст.

… Я вижу сизый дым,
похожий, как в сердцах
тоской томимый джин
колотится впотьмах.

Какой-то человек
костер развел в степи.
Вдвоем легко, но — век —
терпи душа, терпи…

 

ФОНАРИ
Из стен продрогших теплый свет
вытаивал простой совет…
Лишь им, бывало, до зари
я доживал, о фонари!
О ваши светлости!
…И вот, пройдя до половины
свой путь земной, один стою,
как в юности и — цвета глины —
струится свет на плоть мою.
На дух
холодный, как стена.
Печаль моя не голодна,-
вот в чем отличие, пожалуй,
но в остальном я прежний малый.
А город стал, как нарисован.
Ландшафт знаком, но колорит
о запредельном говорит…
На свете человек окован
Судьбой… Нуждою, чтобы рыть.
Семьей… Заботой, чтобы ныть.
Собой… Работой, чтобы быть…
Когда б я был не ваша паства,
давно сказал бы миру asta
la vista, царствие чумы!
…Проходит ластиком рассвет.
Уделов светлых больше нет.
Однажды с вами, фонари,
не доживу я до зари…
До встречи в вечности!

 

***
К водохранилищу — грустить.
Вниз по трубе водозаборной
осанистой, просторной, торной,
как у Некрасова дорога,
что в сторону ведет от Бога,
что ж, пусть ведет, тому и быть.

Исход давать страстям раба
отправлюсь. Кстати будет лето;
час — от заката до рассвета;
ракета, серебрянкой рясно
украшенная; волны; ряска
и кстати будет здесь труба.

Труба… То бишь — пора топить
то, отчего сегодня грустно.
Некстати правда: нет искусства
выше любви… Лишь это свято.
И потому всегда измято.
Есть людям отчего грустить.

 

ТЕЛО НА БЕРЕГУ
Женщина ты, женщина,-
Божий сорванец!
Сорвалась из рая, а внизу — де Рец.

Пить любовь хотела,
пожинать плоды…
Тирания плоти – плод твоей мечты!

Недодал Создатель,
или передал?
Вечностью страдать бы, — бренностью прижал!

…Напилась, наелась
резедой, водой…
За любовь — за призрак с синей бородой.

 

ПИСЬМО
Среди моих бумаг давно
в потертом маленьком конверте
лежит письмо…Его, поверьте,
я не читал. Табу оно.

Одушевленнее домашних,
письмо игру ведет со мной:
то пропадет, как день вчерашний,
то явится само собой.

В своей немыслимой засаде
оно — как Меншиков в избе…
И если смыслом всем восстанет,
то не поместится в судьбе.

 

СКЕЛЕТ В ШКАФУ
“Вы говорите, — жизнь?”
Макбет

Вы говорите – рай?!..
Вверху иное – даль.
Вы говорите – ад?!..
У «нет» всегда есть «да»

И у любого низа
всегда найдется верх,
и горностаев мех,
и мантия, и риза.

К титанам лишь орел
Терзать слетает бок.
Я подлинность обрел,
судьбу сменив на рок.

Теперь за пятерых
я буду умирать.
Вне правил, вне игры,-
чего еще желать?

Таков расклад ролей,
что я срываюсь вниз
в одеждах королей…
Вы говорите, — жизнь?!..

Оставьте же упреки:
нельзя смеяться мне,
лелея злобы токи…
Но я – не в Сатане.

У Господа – не ниже –
в шутах злодей живет.
И – кто стихов не пишет –
за жизнь хоть раз убьет.

 

ПОРТРЕТ НА КУХНЕ
Я научился уходить,
себя настроив “ну и что же?!..”
А спазм души… За это, Боже,
Лишь ты один меня суди,-
Тебе лишь, Господи, он виден.
Досуг мой весел и завиден:
то покопаешься в земле,
то задыхаешься во мгле
в лито, бистро и прочих пятых
углах, где деспотат поддатых,
где ходят не по головам,
как там, где что-то светит нам,-
“от всей души” качая спам,
по нервам ходят и ушам.
А то отправишься к друзьям,
признаешься, что все прекрасно.
Друзья привыкли тоже разно
с судьбой любиться… Счастья вам
за чай, насмешки, анекдоты,
когда улыбкою Джоконды
стегает вечность по глазам.

 

В ДУХЕ ВРЕМЕНИ
Все бы ладно, но каратели –
сверху – выдали по вере:
задружить в конце империи,
чтобы жить при демократии!

Друг, что раньше сердце б вынул,
говорит: не надо ваты,
дружба дружбой, только ныне
все враги… Будь в адеквате.

В адеквате? В духе времени?
Это значит на примере, —
кто без камня при империи, —
со стволом при демократии.

…Друг, простыв от дырки в теле,
взял и умер в VIP-палате.
В адеквате мной прострелен.
Значит – близок к благодати.

 

АОН
Чем у времени кони старей,
тем резвей они в погоне.
Только ветер свистит… “Скорей
сердце зябнущее согрей!”, —
заклинают семь цифр в АОНе.

Если можешь — озвучь ответ, —
А не можешь — мои проблемы.
Мне так много ужасных лет
и прекрасных… Прощай без — свет
затмевающей горний — темы.

 

ВЕТЕР И ПУСТЫНЯ
Мы так друг друга иссушили,
что можем расставаться смело:
кому нужна ты, о пустыня!..
Кому я – суховей?

Но нет! До смерти – жарко, горько
ласкать барханы обречен я…
А ты – ловить меня в воронки,
в которых диким смерчем вою…

 

SILENTIUM
…в ответ на вопросы,
как будто докучные;
взгляды пытливые,
как будто ненужные…
На самом деле —
лишь на это рассчитанное, —
таково молчание
красноречивое.

Нет, я молчанием
жизнь провожаю умело.
Подсуечусь, где не надо,
чтоб не глядели особенно;
чтоб расставлять не пытались
старые сети свои
из хитросплетений слов
и ячеек молчания ложного.

Одного лишь прошу:
прикосновения кожного
и его лишь прощу!
Души не ищите во мне:
детское место, где
быть она смела до
касаний всяких небрежных
уже стерильно и пахнет йодом,
как… морская капуста.

Наконец-то слово
и для меня найдено!
Теперь хоть кого
я могу обучить
моему суесловью
молчания истинного:
оно очень похоже на водоросли;
уродливые, длинные
водоросли морской капусты
угодливые, тинные.
Смотрите
как треплются они в мировом океане:

Глухоте многоухих скал
равна их немота
стоязычная.

 

Н.П. БЕХТЕРЕВОЙ
27 ИЮНЯ 2008г

«На домашние котлеты, —
хороши и беляши, —
Приходите…». Хороши
были
спросы и ответы

Совершив в метро нырок,
я на «Петроградской»
покупал один цветок…

…А теперь – как гири, —
под собой не чуя ног,
я несу четыре.

 

ПАРК СОСНОВКА
Сосны черноногие —
девушки в чулках,
стройные смуглянки…

Будто на линейке
строгие смолянки,-
дневнички в стихах.

 

ОБЕД
Деревенские погосты…
Звездочки, кресты…
Ни плиты, ни обелиска.
Накренившись к смерти низко,
лишние кусты
на проходах меж оградок,
где тесниться боком надо,
замерли, как в горле тосты.

Над газеткой вьются осы.
Две газетных полосы
не пусты, — о чем вопросы?
Хлеб. Нарезка колбасы.
И — на кортки, в пол-присеста…
Только птицам есть насесты
да Святому Духу, — крест.

И — на русскость давний тест:
слово молвил — жест неловкий,
пролилось вино из стопки
на портрет ядреной попки
и Бен Ладена усы.
Две газетных полосы
вопиюще не пусты.
Небо, кладбище, кусты…

На овал — цветные фотки,
на отвал — чужой — две пробки,
на бугор — родной — цветы…
В смерти много красоты.
А при жизни ты не видел,

Так прости, коль чем обидел…

 

ЧТО ТАКОЕ ОСЕНЬ
Это сиротство прудов, тротуаров,
памяти детской, как умер Гафаров,
сирот оставив… как плакала мать…
как я старался горе понять…

Эта – уже без лишних стараний —
ясность насчет подобия тканей
плоти гуляющей и листвы…

Эта межзвездная холодность залов,
фальшь приглашений, правда провалов,
обращений — потом — на “Вы”…

Эта скелетность поздних трамваев,
посвист троллейбусов — этих сараев
на колесах, визг тормозов…

Кровь на рельсах… Случайный кров
на окраине. Эти окраины,
где, спотыкаясь о вбитые сваины,
призрачные строит замки Луна…

и уводит к себе, ловя на
одиночестве неприкаянном.

 

ВСТРЕЧА
Ярким пятном отраженного света
с орбиты не в силах сорваться планета.
Мы разбегаемся так безнадежно…
Ведь ты — как комета
без подорожной

оmnia mea mecum porto
в мрак, где нигде не предвидится порта.
Я думал: чудо, идет звездный дождь!
Это на звезды
лед твой похож

 

***
Чертя пурпурный знак итога,
закинь за голову кашне.
Прощай навек. Но у порога
внезапно, — обернись ко мне.

Остановись, — на миг, на — годы,
на — вечность, чтоб — окаменеть!
Потом — дань Молоху-природе:
я не спрошу, ты — не ответь.

Потом, потом, — гвоздикой розу
иронией любовь калечь…
Той, что и мне нужна, как воздух.
Не щит уже, но меч, но меч…

 

ОДА МОРКОВКЕ
Сорву морковку, вздрогну — что за диво!
Какие очертания! — Ундина!
В зеленых косах скрыто столько нег!..
В них радуга — как в изумрудном сне.
Я — не любитель выспренных сравнений,
Но здесь скажу: как Анадиомена
моя морковка! Лучики меча,
Ее заря, как девицу ласкала,
Вода ей панегирики читала,
Невнятно и счастливо бормоча.
А как лелеяла ее земля!.. —
Кормила, обнимала, согревая,
печаль свою извечную скрывая,
совсем как мать, чтоб не язвить дитя.
Морковка для нее — как я и ты.
Для нас же — все плевелы, мы — цветы.
Все малое мы числим в мелочах,
Как будто не великое, пустое —
родить такое чудо золотое
с сиреневым загаром на плечах!

Кто повелел ей быть такой, — морковке?!
Кто так сумел пройти по узкой бровке,
морковкин образ мысля и воля,
что вся она, как благодарность зреет?!

И кто еще вот так пройти сумеет,
Когда взорвется на лету Земля?

 

НОЧНОЕ
Просто лето ушло
навсегда, незаметно.
Просто — что не случилось
тому никогда уж не быть…
Ничего, что пора наступила
любить беспредметно.
Ничего, что не может душа
беспредметно любить.

Просто вера — одна…
Все мы падки на чудо
чтоб дорога была
бесконечна, а там
Ничего, что судьба.
Ничего, что такая заблуда.
Ничего, что молва и неволя
идут по пятам.

Просто питерский дождь
напрягает бездумно.
Просто — горечь бывала,
но эта — стена…
Ничего, что отпет.
Ничего, что надежда безумна;
Ничего, что иссякла,
как водка в стакане,
до дна.

 

НА ПОЧТАМТЕ
Дома взлетают на рассвете,
мерцают кровью провода.
«Отксерьте, девушка, о смерти
свидетельство…» — «И мне…». Страда

на трехрублевую услугу.
Нужна и недругу и другу.

Какою мерою не мерь,
уже открыта ада дверь…

Что делать? Божьей мерой мерьте.
И ксерьте, ксерьте, ксерьте…
Ксерьте.

 

ОДА НА РОЖДЕНИЕ ДЕВОЧКИ ЮЛИАНЫ
20 апреля 1984г.

“В день совершеннолетия
уже в другом столетии,
в двухтысячном году,
представь-ка, Юлиана,
рожденья день туманный
и первую весну.

Представь народ джинсовый
и голос Пугачевой,
орущей от души.
Представь, как папа с мамой
боялись слова “атом”, —
посмейся…” — “Напиши!”-

приятели просили,
когда цветы носили.
И я кропал, хорош:
“Ты в будущем далеком,
красивом, не жестоком
счастливо заживешь…”

 

В ПОСЛЕДНИЙ МИГ
Любовь — окно моей души! —
ты иневеешь… Не спеши!
Не оставляй меня без неба.
Скажи, что сказка — ложь, скажи…
Зато никто не скажет: небыль.

Одно оконце из неволи! —
Не замерзай, я всем доволен.
Не верю. Не прошу. Не спорю
с той
что застыла за тобой
антропоморфной маской горя.

 

***
Если жизнь перелистать,
будто книгу, то есть пере
днить, перенеделить…
Нелегко себя узнать
в тексте, фото, на примере.
Человек ты или нелюдь?
Образ Божий, или — чей?
Свет иль мрак Его очей?
Честь имеешь, или — червь?
Обнажая скрытый нерв,
все сезоны перегодить,
что пришлось перегодить.
В основном — передождить,
в смысле — перенепогодить.
Но не ради наслажденья
болью… грешен, но не тем…
Жизнь достойна удивленья
тем, что не моя совсем.

 

ВАЛЬПАРАИСО
Вальпараисо, имярек,
Эдемская долина
Здесь солнце белое, как снег,
Как форма у марина

Здесь горы черные, как сны,
Когда живешь в державе,
Великой, как она, крупны,
И пучатся от лавы

Вальпараисо далеко
Зато и дышится легко.
Но – эмигрантская пеня –
Достала здесь тоска меня

 

ОСЕННИЙ ДЗЕН
Капелька веточку клонит.
На сепии дымчатый мох.
Весна — это вдох на лоне.
Здесь — выдох, и выход, и Бог.

Каплю в ладонь уложишь
бережно… И – на дно…
В капле – Вселенная! Тонешь…
Тонешь, коль не говно

 

ДОМ, В КОТОРОМ ВЕЧНО ИДЕТ РЕМОНТ
…Бродят строители,
белые оставляя следы.
Эти люди давно уже умерли,
но продолжают работать.
Человек, похожий на Пушкина,
склоняется над телефоном,
в руке у него метла.
Телефон, словно забытый котенок,
вздрагивает, лежа на полу.
Александр Сергеевич знает:
это звонит Жуковский.
Будет навзрыд умолять
замириться с Дантесом…
Он наклоняется, гладит котенка
и уходит.
Перед уходом с работы
у него слишком много работы:
в доме много лишнего.
Человек, похожий на Борхеса,
трудится в библиотеке,
переставляет книги
бережно, странный такой.
Он ищет в них признаки времени,-
детали, детали, детали…
«Главное следует жечь…
Главное — это не главное…
Собрание несовершенно,” —
вздыхая, он говорит.
Какой-то обветренный китаец,
похожий на скукожившегося воробья,
чертит на стенах дао…
Наверное, Лао Цзы
хочет приветить вечность.
Много помощников в доме моей души,
Только нет меня.
Я слишком привязан к людям
Я — среди тех зевак,
что приникли к окнам,
тычут пальцами, смеются над
медлительными строителями
дома, в котором вечно идет ремонт.

 

ЛИЧИНКА
Гоняясь за стаей коретры,
не зная о мире ином,
где солнце бывает и ветер
и где, говорят, мой дом

В душном болоте рыщешь,
в сущности, так же, как я,
ищешь тепла и пищи,
личинка стрекозья.

Однажды, взмахнув прозрачным, —
в стае других – стрекоз –
взлетишь… И я уже начал
в иное метаморфоз.

Как ты, оттопчу прахоря
и сдернусь куда повыше.
Не корысти ради – для
того, что здесь уже лишний.

 

СЛАДКИЙ МИГ ДРУЖБЫ
Только ты меня уважь, друг:
Между бровных не промажь дуг.

Под прицелом я стою в рост.
Пли скорее в мою честь тост.

Только ты меня уважь, друг:
целься тверже с двух прямых рук,
от заклинаний почернев в йод,
что все прекрасно и что все пройдет.

 

ПРЕДОК
1.
Коммунистической идеей
Отец мой жил и почил в ней.
Он был из лагерных детей.
Пурга ль, танцуя Саломеей,
свихнула голову и стать
вселила в душу неземную,
когда, убив отца и мать,
гнала голодным замерзать
в степь под Карлагом неродную?
Мечта ль едой для волка стать?
2.
О, как отца я ненавидел!
Он был у коммунистов лидер.
…На кровати на железной
засыпал с речами Съезда,
планы Родине давал…
А зачем на свете дети,
если счастье лишь в проекте, —
отвечаю, — он не знал.
…Если б не досталось мне
отбосячить по стерне,
что родной отец стелил,
я б хорошим парнем был.
3.
Как стихии — о ней пророчество —
ты подходишь мне, мое отчество.
Так (как будто смысл вне-
положен, т.д. и прочее,
что домыслить должно) не-
однозначному подходит отточие.
Как подходит фуге повтор.
Как — стране моей странной — вор,
пир горой и повальный мор,
святость правильности в укор.
Как — к обреченному тать —
подходит четвертовать.

 

СЕННАЯ ПЛОЩАДЬ
Еще и это!.. Е-ка-лэ-
мэ-нэ! — какой на сердце обруч!
Душа горит, как Ги Молэ,
не сыплет лишь проклятья в полночь.

“Без меня не будешь счастлив
никогда!”- сказала зло ты.

Я, наивен, непричастлив,
на чужой сердечный опыт
полагался столь жестоко…

Боже мой! — как одинока
кобра, съевшая твой разум!

…От метро сбежала сразу,
не простившись,- мнимый “доктор”.
Было холодно и мокро…

“Аспид твой не одинок,
но они, увы, не пара,”-
думал я и сверху мок,
а внутри сгорал от жара.

И — холмом Сатурна дождь,-
или пот? — на лбу размазав,
повторял про счастье ложь…

Я ее вчера высказывал.

 

МЫСЛИ
Серо вокруг. Не мерцает
Юнтолов лес, прошитый
черными стежками крыл.

Между стволов тугих
вороны грают и грают.
В птиц перелетных играют:
красивых, разных, цветных.

Одолевают…Оболевают…
мысли…
В серой материи мозга —
черные мысли…
Будто вороны в небе
меж стволовых структур.

В мои настоящие мысли
они бездарно играют.

Светлые мысли жду.
Мне их подарит Всевышний.
Ведь настоящие мысли —
Они — перелетные птицы…

 

ЭКСПРОМТ В СТИЛЕ ХАРМСА
Сочинено на заданную тему,
когда нам с Горбовским было
нечего делать и ему же посвящается
по его личной просьбе

Давят стены. Трюмом тесным
днится и ночнится дом,
где душа моя не длится –
мнится… тлей ничтожной тлится…
снов ночных с утра боится,
потому что могут сбыться
однозначно, т.е. – в лом,
хоть на голову кондом
чтоб от них предохраниться

На Земле я стал нездешним
некудышним и негдешним
весь в заботах – без забот…

в стиле Хармса
в стиле транса
в стиле – как зигзагом с Марса
в стиле выхода за борт

 

ОЖИДАЮЩЕЙ ПРИ
СВЕЧАХ
Вся в ожидании — кто я?!..
Всматриваешься, стоя…
я — птица за окном.

Думаешь — ли — о том,
что не дано птице
знать, как манят теплом,
как делают самоубийцей?

Мой — птичий взгляд — без век,
Вприщур — твой, человечий…

Мороз. Решетка. Снег.
Тюремщик гасит свечи.

 

***
“Перемелется – мука будет”

Мой ангел, мы не ангелы:
нам суждено рождаться
и умирать, а ангелы
роятся да роятся

Мой ангел, мы не ангелы.
Они на нас дивятся:
от Каина до Авеля
немеряно градаций.

Мой ангел, мы не ангелы.
Мы просто дураки
и дуры… Горе надо нам
еще и для муки.

Мой ангел, мы не ангелы, —
не угощать других, —
когда из горя адские
готовим пироги

Мой ангел, мы не ангелы.
Мы вечность не застали,
а верность здесь осталась для
тревоги и печали

Мой ангел, мы не ангелы,
а значит,- не посланцы.
Налево ли, направо ли…
Прощай. Пора прощаться.

Мой ангел, мы не ангелы,-
возмездье предвещать.
Прости меня — Не-Авеля.
Прости. Пора прощать.

Запись опубликована в рубрике Стихи. Добавьте в закладки постоянную ссылку.